Мы привыкли думать об агрессии как о чём-то плохом. Как о врожденной склонности к разрушению, которую нужно подавлять. Но психоаналитики Питер Фонаги и его коллеги предлагают посмотреть на агрессию иначе. Агрессия — это защита . Защита от угроз, которые человек (особенно ребенок) не может переварить иначе.
Чтобы понять, что именно защищает агрессия, нужно разобраться с тем, как устроена наша самость. У каждого из нас есть физическая самость — та, что непосредственно переживает жизнь. Она есть с рождения и формируется к полугоду. Это наше тело, наши ощущения, наше присутствие в мире.
Но есть и психологическая самость — внутренний наблюдатель, который способен смотреть на себя со стороны, размышлять о своих чувствах, желаниях и намерениях. Эта самость не дана от рождения. Она развивается медленно, в первые годы жизни, и только через контакт с другим человеком.
Мать, отец или другой заботящийся взрослый выполняют роль «зеркала». Они отражают психические состояния ребенка, помогая ему осознать, что он чувствует и чего хочет. Когда мама видит, что малыш тянется к блестящему предмету, и протягивает ему фольгу — она не просто угадывает желание. Она помогает ребенку понять: «У меня есть желания, и их можно понять».
А что происходит, если зеркало искажает? Если родитель не понимает ребенка, интерпретирует его действия превратно или вообще не замечает его психических состояний?
Представьте 14-месячного Мишу, который с удовольствием стучит чашкой по столу. Для него это исследование мира, радость от звука, чувство своей силы. Дедушка видит в этом агрессию против хрупкого столика и забирает чашку. Миша в отчаянии бьет по столу, а потом — маму. Кто здесь агрессор? Дедушка, который не понял намерений ребенка, — или Миша, чье «я» оказалось под угрозой?
Фонаги и его коллеги считают, что когда заботящийся взрослый неспособен отразить психическое состояние ребенка, это напрямую угрожает психологической самости малыша. Ребенок оказывается в ситуации, где его внутренний мир не подтверждается, не признается. Он защищается единственным доступным способом — агрессией или избеганием.
История Дэвида. Когда защита становится тюрьмой
Особенно ярко эта динамика видна в тяжелых случаях. Один из пациентов, описанных в исследовании, — десятилетний Дэвид с диабетом. Он постоянно провоцировал гипогликемию, отказывался от еды и инъекций, бил мать, вырывал у неё волосы. Врачи боялись, что он убьет себя. Но за этим стояла не просто «скверность характера».
Мать Дэвида сама пережила тяжелое детство и психиатрическую госпитализацию. Она не могла быть надежным зеркалом для сына. Когда Дэвид начал мочиться в постель в семь лет (первый симптом диабета), родители отвели его к терапевту без него самого и получили рецепт от энуреза. Диабет диагностировали только когда мальчика госпитализировали с обезвоживанием. Ребенок не был услышан. Его тело говорило, но родители не понимали языка.
Дэвид рос в мире, где его психические состояния не отражались. Когда он злился, мать била его в ответ. Когда он пытался утвердить себя, его стыдили. Когда он боялся — его не замечали. Единственное, что давало ему ощущение себя, — агрессия. Она стала не просто защитой, а способом существования. Дэвид не мог представить, что кто-то может искренне интересоваться его мыслями и чувствами. Поэтому на попытки психоаналитика помочь он отвечал яростью: «Вы не знаете меня!»
В норме агрессия — это щит. Она поднимается, когда нужно защититься от угрозы, и опускается, когда опасность миновала. У Дэвида щит прирос к коже. Когда рефлексивная способность (способность понимать себя и других в психологических терминах) развита слабо, человек не может «контейнировать» свои переживания — то есть удерживать их в психике, осмысливать и перерабатывать. Вместо этого тело берет на себя функцию контейнера. Для Дэвида диабет стал способом «хранить» невыносимые чувства. Срыв режима был смертельно опасной альтернативой сумасшествию.
Парадокс в том, что именно агрессия давала Дэвиду ощущение безопасности. Без неё он чувствовал себя потерянным, беспомощным, растворяющимся. Агрессия стала частью его самости — и вырвать её можно было только вместе с самим собой.
Что это значит для нас? Вы, наверное, не Дэвид. Но механизм работает у всех.
Когда кто-то не понимает наших намерений, обесценивает наши чувства, не признает наши желания — наша психологическая самость оказывается под ударом. Мы защищаемся. Иногда — агрессией. Муж огрызается на жену, потому что не может признать, что его идея была неудачной, — признание разрушило бы его образ себя как компетентного. Подросток хамит учителю, потому что не выносит мысли, что его могут видеть «плохим» или «глупым». Начальник срывается на подчиненном, потому что собственное бессилие перед вышестоящим руководством невыносимо.
В каждом случае агрессия — это не про нападение. Это про защиту. Про попытку сохранить хрупкое чувство «я».
Из истории Дэвида есть важный урок. Его психоаналитик не пытался «пресечь» агрессию или интерпретировать её как зло. Вместо этого он признавал психическое состояние Дэвида и помогал мальчику осознавать, что происходит в голове у него самого и у аналитика.
Игра-вопрос «Что я думаю, ты думаешь, я думаю о тебе сегодня» стала для Дэвида мостиком в мир психического. Постепенно он начал замечать, что у аналитика тоже есть чувства, что его можно ранить, что он не бездушный монстр из фантазий.
Ключевой навык, который спасает от патологической агрессии, — рефлексия. Способность видеть себя и другого в психологических терминах. Понимать: «Я злюсь, потому что мне страшно», «Он кричит, потому что чувствует себя беспомощным».
Этот навык формируется в детстве, через контакт с чутким взрослым. Но его можно развивать и во взрослом возрасте — через терапию, через осознанные отношения, через практику самонаблюдения.
Агрессия — не враг. Она часть нашей защиты. Проблема начинается, когда защита становится единственным способом существования, когда агрессия срастается с самостью и человек перестает различать, где он, а где его гнев.
Но даже в самых тяжелых случаях есть путь. Путь — через признание. Через способность другого человека увидеть, услышать, отразить. Через восстановление той самой рефлексивной способности, которая когда-то не сформировалась. Потому что, в конечном счете, агрессия — это крик. Крик о том, что «меня здесь нет, меня не видят, меня не понимают». Ответ на этот крик — не подавление, а встреча.
Статья подготовлена по материалам исследования Peter Fonagy, George S. Moran и коллег «Aggression and the Psychological Self» (1998).
